продам душу за чашку кофе

я хочу в австралию, ты знаешь об этом, мог на 8 марта мне подарить билеты...

Sun, 09 Aug 2009 21:41:30 GMT

ты не поверишь, но я научилась готовить, завела себе совесть и кормлю ее потом и кровью...

Fri, 24 Jul 2009 17:06:26 GMT

Лонг-Айленд, мешать на стойке,
гинеколога с проктологом, сахар-лед-лайм по вкусу,
имбирный сироп и немного мяты,
пить медленно, после – жать до упора на газ.

Fri, 12 Sep 2008 16:52:30 GMT

Стешка, рождённая Анастасией Витольдовной, была редкостной балдой. Настолько редкостной и настолько балдой, что знающие это, завидев её издали, сворачивали в сторону, чтобы не выслушивать от неё рассуждений о бренности бытия и никчёмности сущего.
Познакомились мы в мужском туалете ныне почившего ночного клуба, где её мутило от выпитого пива, а меня - от длины очереди в женский. Нелепость ситуации располагала к знакомству. После мы иногда встречались в больших компаниях, таких, в которых зачастую собираются не знающие друг друга люди, веселятся, пьют, обещают обязательно созвониться и никогда не обмениваются телефонами.
По душам мы разговаривали лишь однажды (на Стешкином языке это называлось "рассказывать жизнь"), случайно оказавшись в соседних креслах А310, выполнявшего рейс Москва-Новосибирск авиакомпании "Аэрофлот". После 4-х часов Стешкиной жизни, аэробусного гула и невыносимого запаха самолётной еды, у меня болели голова, ноги, спина, мне хотелось спать и... больше никогда не встречаться с Анастасией Витольдовной. Но Бог явно имел свои планы.
И он опять столкнул нас со Стешкой. В этот раз на официальном банкете - мероприятии из разряда "все понимают, что теряют время, но выжидают протокольные 2 часа, чтобы потом сбежать с чистой совестью". Ужас заключался в том, что время от времени раздавались удары ножа по бокалу и очередное лицо поднималось для произнесения речи.
После 3-его "динь-динь" встала Стешка. "Дамы и господа, - начала она, - я благодарна Богу, что мы сегодня собрались, потому что вот уже полгода нас объединяет общее дело". Мысленно я показала Богу язык. Стешка тем временем дошла до того, что всеми нами движет любовь. "А знаете ли вы что такое любовь? Любовь - это..." Я в нетерпении повела запястьем. Рука устала держать бокал. Стешка продолжала объяснять собравшимся смысл их пребывания на мероприятии: "... именно это даёт нам право называться людьми...". По выражению лиц я поняла, что рука устала не только у меня. "И несмотря на то, что за окном идёт дождь, на то, что наступает осень..."

В этом месте, наверное, уже стоит спросить, к чему я все это рассказываю. И мне, наверное, уже следует честно ответить на этот вопрос. Я рассказываю это потому, что всю Стешкину речь меня терзала страшно прозаичная мысль. Она билась в моей голове, а язык дрожал, с трудом удерживаясь от её озвучивания. Она не отступила и тогда, когда я, так и не дослушав, поставила бокал и позорно сбежала, зачем-то соврав соседям по столу, что у меня очень важный звонок, хотя мне всего лишь пришла смс-ка сомнительной важности. Мысль росла и крепла, она полностью захватила моё сознание, пока я ехала домой в такси. Она, единственная, жила у меня в голове, пока я писала этот текст, и она проста как 2*2. Вот она:

выпьем мы уже сегодня, или как?

Sun, 18 Feb 2007 16:12:31 GMT

Так уж и быть.
Всем все прощаю.

Fri, 09 Feb 2007 04:01:16 GMT

По улице вдоль лавочек, на которых сидят «вчерашние дети с бутылками пива», шагает человек. Зовут его Аркадий.
Он в джинсах и расстегнутом пуховике. Во всех его движениях чувствуется безнадежная усталость.
Я его боюсь.
От мысли, что с ним мне предстоит километровая пешая прогулка, мне становится жарко и в голове предательски стучит мысль: «Назад, домой, потом извинюсь». Поздно. Он уже меня увидел.
Мы идем по проспекту. Разговариваем о пошлости и воровстве. Ему все равно чему мычать в ответ, мне все равно, о чем разговаривать.
Иногда он улавливает какие-то мои фразы и отпускает ленивые шутки. Его шутки ядовиты. Даже язвительная я – с ним сдержана и не могу ничего ответить.
Пытаюсь прикурить. Смотрю на него и жду. Не зажигалки. Лекции о вреде курения. Он отворачивается и прикуривает сам.
Нам остается около 15 шагов. Я набираюсь смелости. Поворачиваюсь. Голова предательски уезжает в плечи. Как сквозь землю.
- Я бы выпила, наверное, немного.
Он молчит. Мы делаем еще 2 шага. Останавливаемся. Поворачиваем назад. Далее мы не говорим друг другу ни слова. Я думаю, что у меня 40 рублей, что на что-нибудь этого должно хватить. Он думает, наверное, где можно выпить. Я люблю этот город за то, что здесь можно выпить везде.
Нам приносят коньяк и 2 дольки лимона. В этом городе лимоны воруют, поэтому много лимонов не приносят никогда. Молча выпиваем. Я пытаюсь отдать свои 40 рублей. На меня презрительно смотрят. Он это делает, потому что ему хочется быть лучше (это я понимаю значительно позже). Так бывает. Когда в детстве ты смотришь в окно какого-то кафе, а там люди едят пирожные стоимостью в половину зарплаты матери, твоя жизнь отравлена. Все остальное – стремление стать тем, кто будет в праве есть эти пирожные каждый день. Что увидел он, я не знаю. Может, как какой-то несчастный расплачивался за коньяк и 2 дольки лимона. Он никогда не скажет, а я никогда не спрошу.

___________________________
Она всегда говорит, что она неврастеник и что это ее основная беда. Мне кажется, что ее основная беда в ее лени, но это потому, что я не до конца понимаю, кто такой неврастеник.
Во всем этом чувствуется драма

вернулась...

Wed, 14 Jun 2006 16:38:17 GMT

Этот день я хочу объявить днем красивых женщин, днем безумно красивых женщин, коих в моей жизни встречалось немало и о коих уже давно пришло время рассказать. Речь, конечно, пойдет о любви. В тысячу первый раз (или в миллион первый) и все о любви. Нет, не о любви к мужчине, не подумайте подобной пошлости, а о любви к людям, к жизни, к деньгам, к поэзии и, разумеется, о любви к самой себе.

Шура.

Шура – отличная женщина, медсестра. Тапочки всегда подаст, по первому зову прибежит, шоколадку от вас примет и все улыбается. А уж как Шура любила слушать и советы давать, как любила… И потом еще обязательно прибежит и давай рассказывать:
-Вот у гражданки М. сына положили, ну… по психе. Подумать только, единственный сын, ах как жалко-то ее бедняжку. Нет, нет ничего идеального в этом мире. А у мадам К. любовь новая. Втрескался в нее по уши один ну очень респектабельный тип. И единственное, что теперь его гложет – это года. Ну, было бы ему на 10 лет поменьше, было бы ему 50, как бы он тогда. Все мосты бы сжег, все бы бросил. А ты, подружка, себя с мужиками веди осторожнее, полностью не раскрывайся, надо чтобы непременно загадка оставалась, изюминка, уж я-то знаю.
А так Шура – отличная женщина, медсестра. И дома ее каждый день ждал холодный старый диван, старенький кот и больше никого.

И вот однажды к Шуре в отделение поступила девочка.

Ольга.

Вот уж кому в жизни не повезло. Оленьку рано бросили родители. То есть они, конечно, жили вместе с ней, постоянно ей помогали, ну… деньгами. А более ничего, заняты были очень с новыми детьми. А старый ребенок, т.е. Оленька, был с девяти лет предоставлен сам себе.
Поступила Оленька в отделение с пищевым отравлением. И тут же все начали о ней заботиться, всё хлопотать, к врачу ее бегать, интересоваться, как там у Оленьки здоровье. Угрюмый врач терпел-терпел да и не выдержал, как рявкнет:
- Девочке нужна пересадка головы, а у нас такие операции не делают!
Вот и верь после такого, что все у нас пельменями травятся.

А после этого неудачного суицида, говорили, что спилась девка. А красивая была. Господи, за что так, красивых-то?

Мила.

- Посмотрите, что я вам принесла, - хлюпнула носом Милочка и разжала кулачок. В кулачке лежал отвалившийся каблук. Милочка все косилась на итальянские сапожки, почти новые, модные.
Милу Бог баловал. Любящие родители, верные друзья, острый ум, длинные ноги. Ну, чего еще надо? А нужны были новые итальянские сапожки, и еще к ним хотелось шубку, и сережки, и еще-еще-еще. А кому-то хотелось Милочки. Вот и получилось: я не проститутка, я просто «сломала каблук», «потеряла сережку», «очень хочу новое платье». А по ночам Мила плакала. И, наверное, все вы, посмотрев на нее, скажете, что она ангел с порочным лицом. Все. Кроме…

Вера

Вера обязательно бы вспомнила о Магдалине, прочла бы что-нибудь поэтичное:

Чуть ночь, мой демон тут как тут,
За прошлое моя расплата.
Придут и сердце мне сосут
Воспоминания разврата.

Вера очень любила Пастернака и Бродского, обожала Наташу Ростову, очень боялась, что ее не поймут. А еще она верила в нерушимые людские идеалы и долго пыталась заставить верить в них окружающих. Мужчины закатывали глаза на небо, а после говорили: «Жрать хочу». Подруги сдерживали зевоту, пока Вера читала им «Пригвождена к позорному столбу» или «Сжала руки под темной вуалью».
И в этой суматохе Вера опустила глаза на землю. Теперь все реже она читает Пастернака и Ахматову с Цветаевой, теперь все меньше хочет детей, теперь она Вера Анатольевна, а не наша, милая, добрая, Верочка.

Полина.

Пожалуй, самая красивая. Самая красивая и самая бестолковая. Ранняя беременность, неудачный брак, много водки. Сколько раз ее из петли вынимали, я не помню. Знаю лишь, что в тот единственный раз из петли ее вынимал ее сын. В тот единственный раз, когда у нее все получилось.
Сейчас ему 17 лет. Я часто вижу, как он курит на балконе. При матери он никогда не курил. Но это другая судьба, совсем мальчишечья, но все же мужская.

А я называю этот день днем красивых женщин.

Врунья...

Tue, 31 Jan 2006 18:27:06 GMT

Порой мне кажется, что на левом плече у меня живет нечто красное с рогами и трезубцем, которое постоянно лезет в мое левое ухо и шепчет всякие непотребности. И я точно знаю, что это именно оно побуждает меня врать.
Вот, скажем, Маша. Девушка замечательная, с ребенком, которому два года, работающая секретаршей в одной небольшой, но довольно известной томской фирме. Нельзя же ей отказать посидеть с ребенком, таким замечательным и послушным, пока она, бедная мать-одиночка, будет разбирать Монбланы неотправленных писем, неподписанных договоров, проводить внеплановые совещания и проч.
Эту Машу мы с сестрой придумали года три назад на всякий случай, точнее Маша как-то сама появилась, и я подозреваю, что не без участия красной сущности с моего плеча. Мы сидим с Машиным ребенком, помогаем ей клеить обои, готовим вместе с ней обед на 15 человек и даже иногда ходим для нее в аптеку за лекарствами, потому что двухлетний малыш болен. Маша меня уже не раз выручала, когда ну совсем-совсем не хотелось делать что-то, сколько раз Маша выручала своим сыном мою сестру лучше вообще и не пытаться посчитать.
Конечно, у Машиного ребенка есть отец, но сидеть он с ним никак не может. Потому что… Сначала мы хотели отправить его в армию, но подумали, что успешные и здравомыслящие люди нынче в армии не оказываются, поэтому мы сделали его подонком, который бросил несчастную 20-летнюю женщину с крошечным ребенком на руках, а мы, как ответственные и отзывчивые теперь помогаем ей вырастить настоящего мужчину.
Но Маша - не единственная моя ложь. Еще я вру, когда опаздываю. Вот еду, а мне звонок: «Ты где?» Разумеется, я приплюсую себе пару остановок, напридумаю страшную пробку, потому что какой-то чайник решил сесть за руль, главное выкладывать все это уверенно и с чувством.
Еще иногда я заболеваю, так плохо - так плохо, что встать невозможно. И вот плачу, захожусь в кашле в телефонную трубку, а потом с плохо скрываемым счастьем звоню Наташке: «у меня сегодня весь день свободен, так что пойдем по магазинам».
И я это совершенно не из злого умысла, а так, потому что красный с рогами путает.